![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
1. Ура! Бродскому будет памятник, в виде разворачивающейся книжки на набережной, исписанной стихами, за который мы и голоснули в Питере в каком-то бутике не Невском. Больше повода заходить в бутики, откровенно говоря, не будет, наверное, еще долго. А за памятник, Бродского и город – рада.
Второе место мы отдали Симуну. Жюри не согласилось и выбрало проект Соскиева. Ну и ладно, не жалко.
2. Мне хвалили старый и не виденный фильм Венгерова "Большая руда" по старой же повести Владимова, шедшей когда-то, видимо, по разряду "производственный роман". Повесть была выпрошена и прочитана. Хорошо написано. Четко, ясно, строго и... без соплей. На редкость аполитично, и почему-то вспомнился ранний Липатов: не по стилю, а по впечатлению. И очень хороша прописанность работы механизмов. Женщинам, правда, это не очень должно нравиться. Но ведь я тоже во внутренностях МАЗа не разбираюсь?...
Update Сегодня, 21 октября, прочла, что в понедельник в Германии Владимов умер.
3. Звягинцев, фильм "Возвращение". Всем – бежать и смотреть. Даже пересказывать не хочется. В стандартно-стертом пространстве дороги, но вне текущего времени, наконец-то... Которое все или пинали, или хвалили и которое никак не могли отцепить от своих штанишек в фильмах и книгах за последние черт знает сколько лет.
Вот тогда давно рассказанная мной история про отсутствующих в семье мужчин тоже. И оставшихся женщин.
Представьте себе молодую женщину в поезде Москва-Клин, закутанную, в валенках. В одной руке у нее бидон с растительным маслом, в другой – мешок с крупой, полученные по карточкам и требующие все время внимания. Она едет после трех суток работы на перепрофилированном в военный заводе около построенного потом м. "Войковская". (Он потом так и остался оборонным).
Народу в вагоне немного, настроение мрачное у всех: идут бои уже близко, Красная армия отступает, морозы очень сильные.
Женщина красива – греческие миндалевидные глаза, густые темные волосы, стриженные под рабфаковку, классический нос, четко очерченный рот, показывающий в редкой улыбке прекрасные зубы, хорошая фигура. Она строга, не кокетлива, никогда косметикой не пользуется, в отличие от своей матери и тетки (сестры матери), которые, в сравнении, легкомысленны, веселы, любят петь, играть на гитаре и в карты, любят оперетту и поклонников.
(Слышанная история про тетку, рассказанная мне ее уже престарелой – в 80-е-то годы прошлого века – подругой: в 16-м году был первый ее бал, она так хотела надеть семейные изумрудные серьги, что сама проткнула себе уши, помню, музыка играет, все танцуют, Манюня прыгает, такая хорошенькая, а из ушей сукровица капает…)
Муж у женщины ушел перед войной, сказав, что рождение второго ребенка мешает его артистической карьере, он предупреждал, что не хочет этого, какие претензии, мол? Теперь он, наверно, в эвакуации вместе с театром, во всяком случае, сведений никаких нет.
И вот она едет после работы до Солнечногорска, к родителям, тетке, перебравшейся к ним после ареста мужа в 37-м году, и двум детям с отоваренными продуктами, чтобы решить, что делать? Фронт уже рядом!
Все едут молча, разговаривать боятся, все время ведь шли призывы к бдительности и ловле шпионов; вдруг поезд неожиданно останавливается, говорят, что дальше не поедет – впереди уже немцы, под Крюковом. Женщина говорит, что ей обязательно надо ехать туда, там родные, ей отвечают, что уже пути впереди разобраны, тогда она решает идти сама. Говорят, что вряд ли пропустят, красноармейцы всех гонят с собой обратно, но упрямство ей свойственно было до конца жизни, признаться…
По путям через три часа с бидоном и мешком кое-как она добирается по путям до дороги, которая должна свернуть на Солнечногорск, но тут ей навстречу идет поток солдат, которые ей говорят, что дорога заминирована, и пройти теперь уже никто не сможет. Опять начинаются разговоры, что ей нужно туда обязательно, там родные… но никто помочь уже не может.
Тут она вспоминает, что есть еще дорога через лес, и сворачивает туда. Идти надо часа три, приходится еще все время сворачивать в сугробы и прятаться, когда она слышит стук копыт отступающей кавалерии (боясь угроз, что могут забрать с собой). Но кавалеристов уже немного, ее радует еще, что не слышно звуков боя, отступление ведется так поспешно, что никаких столкновений нет.
Наконец она выбирается к дому, падая без сил, родные начинают толпиться вокруг и кричать: "Надо уходить, мы уже собрались, немцы идут, наши отступили!"
Женщина отвечает, что все заминировано, пройти нельзя будет, лесом они уже не выйдут, темно, мороз, двое детей, 3 лет и 1 год, никуда мы не пойдем. Все в немом ужасе, переходящем снова в крики, но потом смиряются.
Немцы пришли утром, на мотоциклах, их было немного. Вели себя пристойно, заняли часть дома. Пробыли несколько (?) дней, вечером рассказывали про свои семьи, показывали фотографии, некоторые плакали, говорили, что война идет не так хорошо, как думали, очень холодно, готовили себе сами, едой не делились.
Старшие женщины молчали про свое, мало того, что не русское, так еще и наполовину немецкое происхождение, и все говорили на немецком, стараясь выдать его за выученный в гимназии до революции… Непонятно почему, но было ясно, что такое положение ненадолго, и был сильный страх, что тогда они заберут с собой обратно всех как фольксдойч.
Контрнаступление началось очень скоро, но немцы подготовились гораздо лучше к отступлению, установив пулемет на колокольне. Все спрятались в погребе, взаимная канонада была страшная; после того, как все стихло, и стало ясно, что гитлеровцы отступили, женщина велела сидеть всем, а сама пошла смотреть на площадь перед колокольней – там было все покрыто телами красноармейцев, но спасти никого уже было нельзя...
Дальше уже другая история пойдет.
Если бы было беллетристическое произведение, то необходим эффектный финал, но поскольку это просто история в рамке (как у Ситки Чарли в "Тропою ложных солнц"), то финала не будет.
Второе место мы отдали Симуну. Жюри не согласилось и выбрало проект Соскиева. Ну и ладно, не жалко.
2. Мне хвалили старый и не виденный фильм Венгерова "Большая руда" по старой же повести Владимова, шедшей когда-то, видимо, по разряду "производственный роман". Повесть была выпрошена и прочитана. Хорошо написано. Четко, ясно, строго и... без соплей. На редкость аполитично, и почему-то вспомнился ранний Липатов: не по стилю, а по впечатлению. И очень хороша прописанность работы механизмов. Женщинам, правда, это не очень должно нравиться. Но ведь я тоже во внутренностях МАЗа не разбираюсь?...
Update Сегодня, 21 октября, прочла, что в понедельник в Германии Владимов умер.
3. Звягинцев, фильм "Возвращение". Всем – бежать и смотреть. Даже пересказывать не хочется. В стандартно-стертом пространстве дороги, но вне текущего времени, наконец-то... Которое все или пинали, или хвалили и которое никак не могли отцепить от своих штанишек в фильмах и книгах за последние черт знает сколько лет.
Вот тогда давно рассказанная мной история про отсутствующих в семье мужчин тоже. И оставшихся женщин.
Представьте себе молодую женщину в поезде Москва-Клин, закутанную, в валенках. В одной руке у нее бидон с растительным маслом, в другой – мешок с крупой, полученные по карточкам и требующие все время внимания. Она едет после трех суток работы на перепрофилированном в военный заводе около построенного потом м. "Войковская". (Он потом так и остался оборонным).
Народу в вагоне немного, настроение мрачное у всех: идут бои уже близко, Красная армия отступает, морозы очень сильные.
Женщина красива – греческие миндалевидные глаза, густые темные волосы, стриженные под рабфаковку, классический нос, четко очерченный рот, показывающий в редкой улыбке прекрасные зубы, хорошая фигура. Она строга, не кокетлива, никогда косметикой не пользуется, в отличие от своей матери и тетки (сестры матери), которые, в сравнении, легкомысленны, веселы, любят петь, играть на гитаре и в карты, любят оперетту и поклонников.
(Слышанная история про тетку, рассказанная мне ее уже престарелой – в 80-е-то годы прошлого века – подругой: в 16-м году был первый ее бал, она так хотела надеть семейные изумрудные серьги, что сама проткнула себе уши, помню, музыка играет, все танцуют, Манюня прыгает, такая хорошенькая, а из ушей сукровица капает…)
Муж у женщины ушел перед войной, сказав, что рождение второго ребенка мешает его артистической карьере, он предупреждал, что не хочет этого, какие претензии, мол? Теперь он, наверно, в эвакуации вместе с театром, во всяком случае, сведений никаких нет.
И вот она едет после работы до Солнечногорска, к родителям, тетке, перебравшейся к ним после ареста мужа в 37-м году, и двум детям с отоваренными продуктами, чтобы решить, что делать? Фронт уже рядом!
Все едут молча, разговаривать боятся, все время ведь шли призывы к бдительности и ловле шпионов; вдруг поезд неожиданно останавливается, говорят, что дальше не поедет – впереди уже немцы, под Крюковом. Женщина говорит, что ей обязательно надо ехать туда, там родные, ей отвечают, что уже пути впереди разобраны, тогда она решает идти сама. Говорят, что вряд ли пропустят, красноармейцы всех гонят с собой обратно, но упрямство ей свойственно было до конца жизни, признаться…
По путям через три часа с бидоном и мешком кое-как она добирается по путям до дороги, которая должна свернуть на Солнечногорск, но тут ей навстречу идет поток солдат, которые ей говорят, что дорога заминирована, и пройти теперь уже никто не сможет. Опять начинаются разговоры, что ей нужно туда обязательно, там родные… но никто помочь уже не может.
Тут она вспоминает, что есть еще дорога через лес, и сворачивает туда. Идти надо часа три, приходится еще все время сворачивать в сугробы и прятаться, когда она слышит стук копыт отступающей кавалерии (боясь угроз, что могут забрать с собой). Но кавалеристов уже немного, ее радует еще, что не слышно звуков боя, отступление ведется так поспешно, что никаких столкновений нет.
Наконец она выбирается к дому, падая без сил, родные начинают толпиться вокруг и кричать: "Надо уходить, мы уже собрались, немцы идут, наши отступили!"
Женщина отвечает, что все заминировано, пройти нельзя будет, лесом они уже не выйдут, темно, мороз, двое детей, 3 лет и 1 год, никуда мы не пойдем. Все в немом ужасе, переходящем снова в крики, но потом смиряются.
Немцы пришли утром, на мотоциклах, их было немного. Вели себя пристойно, заняли часть дома. Пробыли несколько (?) дней, вечером рассказывали про свои семьи, показывали фотографии, некоторые плакали, говорили, что война идет не так хорошо, как думали, очень холодно, готовили себе сами, едой не делились.
Старшие женщины молчали про свое, мало того, что не русское, так еще и наполовину немецкое происхождение, и все говорили на немецком, стараясь выдать его за выученный в гимназии до революции… Непонятно почему, но было ясно, что такое положение ненадолго, и был сильный страх, что тогда они заберут с собой обратно всех как фольксдойч.
Контрнаступление началось очень скоро, но немцы подготовились гораздо лучше к отступлению, установив пулемет на колокольне. Все спрятались в погребе, взаимная канонада была страшная; после того, как все стихло, и стало ясно, что гитлеровцы отступили, женщина велела сидеть всем, а сама пошла смотреть на площадь перед колокольней – там было все покрыто телами красноармейцев, но спасти никого уже было нельзя...
Дальше уже другая история пойдет.
Если бы было беллетристическое произведение, то необходим эффектный финал, но поскольку это просто история в рамке (как у Ситки Чарли в "Тропою ложных солнц"), то финала не будет.
no subject
no subject
no subject
no subject
У меня с другой стороны юден... Тоже бы надо написать, но не могу подробно, клинит. В войну погиб один брат бабушки, Шурик, уехав только что получившим офицерское звание в Брест, как васильевский герой "В списках не значился", впрочем, если бы и выжил в Бресте, все равно бы расстреляли бы немцы потом.
Второй, Абраша, умер в блокаду в Питере, он поступил в ЛГИК (?) перед войной.
А бабушка потом приезжала в Таганрог по окончании войны, искала своих дядей, теть, двоюродных братьев и сестер - никого не осталось после немцев... Соседи еще говорили: "Ваши вещи у тех и у тех вот оказались потом". Может, и не доносил никто, но... Больше она не ездила в родной город.
Можете еще посмотреть вот здесь
no subject
У семьи бабушки был самый лучший дом в деревне. Его сначала отобрали большевики, а потом, во время войны немцы использовали для своего военного начальства.
no subject
no subject
no subject